«В Афганистане у нас была отдельная застава, на ней находилось 76 человек. Это по афганским меркам была очень большая застава. Мы, офицеры, жили в 15-кубовых бочках, обустраивались кто как мог. Мы с командиром второго взвода жили в бочке, зарытой в землю. Сверху были уложены ящики из-под снарядов, засыпанные песком. Командир батареи тоже в бочке жил. Солдаты жили в казармах, вырытых в земле, отделанными разобранными ящиками от снарядов. Потом парашюты сбрасывали осветительные, так мы все стены парашютным шелком окультурили. Было очень красиво. У бойцов кровати были в подземельях, не на нарах спали — на кроватях. Мы, офицеры, тоже. В каждой солдатской бочке по две самодельные печки-буржуйки, потому что мы находились довольно высоко над уровнем моря, ночью — холодно, а днём — жарко. И в офицерских бочках тоже буржуйки стояли, так что, по большому счету, быт офицеров от солдатского ничем не отличался.
Служба в Афганистане в моральном плане многим давалась нелегко. Солдаты переживали за матерей, оставленных дома девушек, офицеры за своих жён и детей. Когда я уехал в Афганистан, моему сыну был 1 год и 9 месяцев. А сама боевая обстановка… и обстрелы были, и недобросовестно несущих службу часовых ножом резали, да всяко случалось, война ведь. Но фатализма не было, шла планомерная боевая работа и каждый выполнял свой воинский долг.
Обстрелы были и ночью, и днём. И сами мы частенько открывали огонь – на заставе у нас стояли самоходные пушки «Гиацинт» — в любой момент команда «В бой!» и вперёд.
С молодыми солдатами по призыву старослужащие обходились, если честно, не всегда очень хорошо. Встречали в штыки, бывало, дело и до рукоприкладства доходило. Но когда приходилось действовать в боевой обстановке, то старослужащие всегда защищали молодых: «Н высовывайся», «Не лезь», «Без тебя разберёмся». Молодых всегда отодвигали в сторону, особенно, пока они хотя бы три месяца не прослужат. Потом молодежь начинала соображать, что здесь к чему, переставала пугаться обстрелов реактивными снарядами, училась у «стариков» действовать быстро и слаженно. Но при этом, у меня это никак не укладывалось в голове, могли их заставить выполнять за себя хозяйственные задачи. Это всё пресекалось офицерами, конечно, но за всем не углядишь.
Офицеры жили дружно, хорошо, за исключением командира батареи, который себя не очень хорошо вёл, от солдата до командира полка его все очень не любили. И, как по стечению обстоятельств, он западный украинец оказался. Солдаты на него писали жалобы, командир полка тоже не знал, куда его деть, но вся эта «эпопея» длилась всего три месяца, новый человек прибыл. А так с солдатами были нормальные, служебные отношения. А насчёт внеслужебных отношений — мы с солдатом могли просто поговорить, он мог открыться, сказать то, что при людях потом не скажет… Я не могу сказать, что они мне признавались в чем-то, что мы были — свои люди. Нет. Но сами посудите: два года мы живём на одной заставе в одном коллективе, в котором есть и старослужащие, опытные солдаты, побывавшие не в одной сложной ситуации, обстрелянные, закаленные. Едим и пьем одно и тоже. Офицерам был положен дополнительный офицерский паёк, но мы его никогда не забирали, всё старшина складывал в общий котёл. Уставные отношения между солдатами и офицерами — только на «Вы». На Ты» — только между офицерами мы могли общаться».
Кадровый офицер Александр Зарыгин уволился из рядов Вооружённых Сил в 1998 году, работал на заводе «Уралредмед» мастером товарно-сырьевой базы, после — управляющим автозаправки. Сейчас на заслуженном отдыхе.
Из книги «Моя война. Афганистан». Ред. Олег Четенов
