Я окончил школу в 1979 году. В это время как раз всё начиналось в Афганистане. Первые полгода после того, как меня призвали на армейскую службу, я провел в учебном подразделении в Елани. Выучился на наводчика орудия среднего танка. Это было зимой, и я на полигоне простудил уши. Ничего не слышал неделю. Возили меня в военный госпиталь в Екатеринбург, вылечили, весной я уже про это забыл. После окончания «учебки» вся наша рота в полном составе должна была ехать к дальнейшему месту службы в Чехословакию. Меня оставляют. Я: «Что происходит?». Мне ничего не говорят. Потом выяснилось, что в Чехословакию нельзя было ехать больным и нарушителям дисциплины.
А весной всех, кто остался, посадили в поезд. Про место назначения – молчок. Один поезд, пересадка, другой. И поехали мы куда-то через всю страну. Все «больные» и разгильдяи – такой вот был «веселый» поезд. Гадали: куда же мы едем? Проехали Россию, начались среднеазиатские республики, ничего не понятно, но интересно. Глядишь в окно: другая природа, другие люди, одежда, другие дома, обычаи.
Приехали непонятно куда, пустыня какая-то, место, обнесенное колючей проволокой, палатки стоят. Привезли нас, выгрузили. Это оказался какой-то пересыльный пункт. Ребята, которые там были уже несколько дней, указали в сторону колючей проволоки и сказали, что вот это – граница. На самом юге СССР.
Мы пробыли там несколько дней. Потом – в аэропорт, и вот уже летим. Куда, опять не знаем. Догадывались, конечно, но только в самолете нам сказали — Афганистан.
Летим. Внизу горы, горы, горы. Серо-красноватые с белыми шапками снега, бескрайние. Ни зелени, ничего. Прилетели в Кабул. Там санитарная палатка огромная стоит. С одной стороны в неё все заходят, с другой выходят. Нескончаемый поток солдат. Зашел в эту палатку, в ней с двух сторон медицинские работники с пистолетами для впрыскивания различных сывороток. Идешь, тебе – бах! бах! – в одну руку прививки ставят, в другую… От чумы, от холеры, от тифа, короче, от всего.
Выхожу, голова кружится, немного пошатывает, но мы парни молодые, здоровые, ничего. Какое-то время мы там были на карантине, а потом всех распределили по полкам. Ехать надо было через весь Кабул. Впечатлений – вагон и маленькая тележка, потому что Кабул того времени, да, думаю, и сейчас ничего не изменилось, – это сказка «Тысячи и одной ночи».
Такая природа, дома, дворцы, торговцы — настоящий Восток. Нам же в СССР не говорили, что тут война. Да и мы ничего такого опасного не чувствовали, пока ехали. Тогда говорили: да, мы вошли, помогаем строить школы и больницы братскому афганскому народу. А оказалось вон как…
Но был один момент, после которого мое сознание начало перестраиваться, впечатление о сказке из «Тысяче и одной ночи» меняться. Мы ехали в кузове «Урала» по склону горной дороги, и вдруг наш водитель остановился. Смотрит назад. Мы ехали двумя машинами, а второй — нет. Он развернулся и поехал обратно. Увидели ее, развернулись и снова поехали в нужную сторону. То есть, постоять и подождать было — не вариант. Эта взаимовыручка, этот тревожный момент, ощущение того, что может случиться всё, что угодно.
Уезжали из России – было холодно. Зимняя форма одежды, теплые шапки. Приехали, а там – за 30 градусов жары. Сидим в курилке, спрашиваем у старших: «Ну что тут, парни? Война-то идет? Нам бы тоже немножко повоевать». Они говорят: «Успеете еще, повоюете».
Так оно и вышло. Это был 180-й мотострелковый полк. В нем служил Руслан Аушев (в дальнейшем – Герой Советского Союза, первый президент Республики Ингушетии). Следующим командиром полка у нас был полковник Высоцкий, тоже, кстати, ставший в Афганистане Героем Советского Союза.
Большей частью мы – танкисты – стояли на охране дороги Кабул – Термез на участке от Кабула до Чарикара, дорога эта связывала Советский Союз с Афганистаном. По ней осуществлялся трафик всего: горючего, боеприпасов, людей…
Временами нас снимали с дороги, и отправляли в рейды. В мотострелковом полку был танковый батальон. И мы — как усиление: если пехота куда-то выезжает, обязательно танки отправлялись. Поэтому мне довелось и на «точках» постоять (сейчас это называется «блокпосты»), в основном от Баграмского поворота до Чарикара (столица провинции Парван). Там я пробыл в общей сложности больше года.
Что такое «точка»? Там был взвод артиллерийского противотанкового дивизиона (как его, родного в Афганистан занесло — загадка). Мы – танкисты, они – «противотанкисты». Три пушки и наш танк. Всё это в афганском доме, который, как крепость, – глинобитные стены огромные, двери огромные, с коваными накладками, внутренний двор… И вот мы там жили. А пушки и танк закопаны снаружи. Круглосуточное дежурство и периодические выезды.
Были периоды, когда мы почти каждую ночь участвовали в боестолкновениях. Это, конечно, самое яркое, что мне запомнилось…
Это была настоящая война. И первый бой все расставил по местам.
«Учебка» – это только название. Воевать нас там не научили. Снег с плаца убирали, дорожки чистили, листья обрывали с деревьев, потому что они почему-то той осенью не опали, а по мнению нашего командира «Зимой листьев на деревьях быть не должно!» Я, конечно, ездил на танке, спасибо -научили, мог стрелять из пушки. Но были вещи, о которых я понятия не имел. Например, в наших учебных танках внутренняя связь не работала, и поэтому я о ней вообще ничего не знал.
Когда мы приехали в Афганистан, полк был в рейде. Нас надо везти в рейд, а дембелей оттуда забирать и отправлять домой. Приезжает прапорщик-техник роты: «Кто поедет со мной?». Все, конечно: «Меня, меня возьмите!» И я тоже. Он отобрал нас человек 5-6, загрузил. Проселочные дороги ужасные, у нас таких нет, едешь в кузове «Урала» – от стенки к стенке летаешь, надо во что-нибудь вцепиться, чтобы удержаться. Глина, которая выжигается солнцем, превращается в тончайшую пыль. Если оглянуться, – как извержение вулкана из-под колес. И она часами висит в воздухе, видно, кто где проехал.
Приехали мы в район Чарикара, зеленую зону прочесывать. Ночь. Нам сказали пока залезать в танк и спать. Я залез и уснул. Проснулся от того, что двигатель завели. Грохот такой, что или в ухо орать или по внутренней связи говорить, но я же про нее не знал. Сел на свое место наводчика, сижу. Сзади прапорщик, командир, стоит, внизу механик, справа заряжающий. Едем. Куда, зачем – не знаю. Рассвело, там это быстро происходит. Темно, темно, раз – и светло. А вечером – наоборот.
Танк остановился. Вдруг как мне прилетает ногой командира – сзади, как раз по почкам! Потом еще. «Да за что?» – не понимаю. Он спускается, глаза бешеные, еще пару раз по голове приложил. От шлемофона взял у меня штекер, воткнул в гнездо, и я родном русском матерном услышал всё, что он обо мне думает. «Заряжай! Наводи!» «Куда?» «Туда!»
Смотрю — дом какой-то. «Стреляй!» Я выстрелил. «Еще!» Запах пороха, дым. Снаружи пыль, ничего не видно. Еще пару снарядов туда. Едем дальше. Бой идет! А я еще не понимаю, что я в бою, что я воюю. В какой-то момент удар страшный, мысли все вылетели, сижу как оцепеневший. Меня снова попинали. «Вылезай!», – кричат.
Я вылезаю из башни. Вижу, дерево стоит – смоковница: половина с листьями, а половина без. Что такое? Меня тащат вниз. Смотрю, у танка один каток всмятку, выворочен, гусеница разорвана, нескольких траков вообще нет. Подорвались на мине. Оглянулся – а за нами длинная колонна – БМП, танки – мы, оказывается, первыми в колонне шли. Наши в конец колонны побежали за катком. Хоть в середине кишлака стоим, а вокруг стрельба, пехота вперед пошла. А мы, чтобы не мешать колонне, на одной гусенице в переулок под полуголую смоковницу заехали.
Мне приказали сидеть на башне и стрелять, если кого увижу. Сижу, припекает, ем ягоды со смоковницы – зрелые, вкусные. Смотрю, мелькнула тень в переулке и в ту же секунду за мной взрывается дувал. Потом оказалось, что душманы нас пытались добить из гранатомета, но я этого тогда не понимал. У Льва Толстого это хорошо в батальных сценах описано: человек мало что понимает во время боя. После войны я Толстого по-другому уже воспринимал.
Прибегает прапорщик. «Залезай! Заряжай!» Я – на место заряжающего, прапор – к прицелу. Снаряд засунул, он развернул башню и выстрелил. Пустая гильза из пушки вылетела, а она раскаленная, и, по идее, есть механизм, который выбрасывает эту гильзу из башни. Но он почему-то у нас не работал. Поэтому надо было гильзу взять голыми руками, вырвать из зажимов и выбросить. Рукава у меня были закатаны, как у всех, жарко же – бой продолжается. И как ее взять? И так, и так верчусь. Прапор кричит: «Убью! Заряжай быстрее!» Ну, я и вырвал эту гильзу руками, потом долго ожоги заживали.
Пока мы меняли каток и гусеницу, всё стихло. И мы поехали обратно на место, где базировались. Это был мой первый бой. Я получил легкую контузию, пару раз по морде, по почкам, так сказать — приобрел бесценный боевой и жизненный опыт. На опыте этого дня вся моя дальнейшая служба и строилась.
Я понял, что надо быстро взаимодействовать и хорошо работать в команде. Мне всё стало ясно. Опыт пришел мгновенно. Тогда же мне объяснили, как различать по звуку, когда стреляют в тебя, а когда – от тебя. Когда в тебя стреляют, звук у автомата совсем другой. Сухой, резкий, щелчки такие. А от тебя – более гулкий. Различаешь уже подкоркой. В опасных случаях организм сам приказывает тебе куда-то двигаться, прятаться, перебегать, искать укрытие. Таких эпизодов было потом много. И на минах я еще два раза подрывался, причем в один день. Когда туда ехали и когда обратно. Но повезло, что мины пехотные оказались. Если бы противотанковые, так бы легко не отделались.
После того, как танк подрывается, требуется огромный труд, чтобы его восстановить. Один каток весит 200 кг. Его надо прикатить, снять поврежденный, и дальше – как колесо у машины меняют, только это колесо весом в 2 центнера. Это можно сделать только всем экипажем. Вчетвером. Один направляет, двое поднимают, да еще яму нужно под ним подкопать. Хотя можно ехать и без катка, если не на что заменить. Советский танк – машина живучая.
Было, и товарищи погибали… Однажды стояли в охранении участка дороги. Утром заходит лейтенант-артиллерист. Говорит: «Поедете с нами на соседнюю «точку». Наш командир, Сергей Петухов, начал объяснять, что мы в ремонте, планов куча на день, пушка давно не чищена, мол, один раз без нас справитесь. «Ну, смотрите», – говорит. Хороший был офицер лейтенант Анисимов, на гитаре классно играл, пел песни группы «Воскресенье». Впервые песни этой группы я услышал от него.
Они поехали одни. Через какое-то время кричат: «Тревога! Танкисты, на выезд!» Мы срываемся, едем, а там бой идет. Многоцелевой бронетранспортер попал в засаду, его подбили из гранатомета. В переднем отсеке наших было трое. Двоих – лейтенанта и пулеметчика – убило мгновенно, а механику – Толе Бабину – оторвало руку. Тягач горел. Ребята, которые в десанте ехали, – отстреливались, держали оборону. Пришлось тоже отбиваться. Танков душманы боялись, мы их быстро отогнали. Зацепили тягач, отвезли к себе на «точку», там уже тушили, лили воду ведрами прямо в люк, потом вытаскивали ребят. Страшная картина. Парня одного – механика – попросили залезть внутрь тягача и заглушить двигатель, прежде чем доставать тела. Когда он вылез, его лицо было белее бумаги. Никогда не видел такого ни до, ни после Афганистана.
Риск был всегда. Не только в боях. Очень плохая была эпидемиологическая обстановка. Многие болели малярией. У меня был гепатит, мой друг два раза им переболел. Гепатит вообще там был очень распространенная болезнь.
Вокруг «точки» везде были расставлены мины-растяжки. Каждый новый состав их ставил, и потом уже неизвестно было, где они все стоят. Кругом виноградники, и мы, бывало, сейчас уже можно признаться, тайком от командиров ходили за виноградом. С нами собаки местные увяжутся. Идешь обратно с полной пазухой винограда, и вдруг – щелк, звук взрывателя – собака растяжку зацепила! Бежит к нам, уши прижала! Падаешь на землю, на этот самый виноград, закрываешь голову руками – в стороне взрыв…
В перерывах между боями время медленно тянется. Помню, на одной «точке» мы стояли. И было у нас там всего три книжки. Одна – «Герои-комсомольцы» из серии «Пламенные революционеры» издательства «Молодая гвардия». Мы ее в очередь читали до дыр. Делать-то днем нечего особо, когда тихо. Вторая книга – «Рассказы» Олега Куваева, был такой прозаик, автор романа «Территория». Рассказы, надо сказать, классные. Я их тогда чуть ли не наизусть выучил.
Стихи я начал писать еще в школе, считал себя поэтом, но в Афганистане написал всего несколько стихотворений. Писалось мне там тяжело. Даже в моменты затишья, я не переставал думать о том, где стоит автомат.
Было и много хорошего – во взаимоотношениях между людьми. Та самая взаимовыручка, прежде всего. Много людей вокруг, люди разные, интересные. Но в целом война – это грязь, кровь, пот, страдания. И много тяжелой работы.
Афганистан – это, всё-таки, сказочная страна. Красивейшая. Горы, много зелени. Деревья под тяжестью грецких орехов, как у нас яблони, растут везде. Виноградники. Ехали как-то в рейд, завернули в кишлак. Увидели большой пруд. На берегу – гигантский орех, под которым не один танк может встать в тени, а за прудом гора, вся в красных помидорах. Рай на земле! Мы вылезли из танка, встали на этом берегу, и в голове мысль промелькнула – блин, здесь бы жить, а не воевать!..
Аудиовоспоминание читает Дмитрий Фролов
